- Как же рано, святой Отец? Отчего ты решил, что рано?

                   - Пойдём-ко, человече, помолимся пред образами, потом уж беседой да трапезой займёмся.

                   Старец направил свои стопы к срубу, и Степан отправился за ним следом.

                   Преклонив колена перед образами, они помолились – каждый о своём.

                   Ступив под навес, старец тихо сказал:

                   - Да ты присядь, присядь. Вот, отведай медку лесного да ягоды-малины. С устатку медок зело помогает. Силушку, в дороге дальней растраченную, восстанавливает. А ты долго шел. – Старец развернул на столе котомку свою холщовую, в коей жбан с медом диких пчел оказался и туесок берестяной с ягодами крупными. – Перекусим, чем Бог послал…

                   Потом долго сидели в прохладе под навесом, подставив лица ласковому ветерку.

                   Степан украдкой взглянул на отшельника. Тот сидел молча, устало смежив веки, молитвенно сложив руки на груди, и, казалось, дремал…

                   Степан вдруг почувствовал себя умиротворенным. Какой-то покой исходил от старца, какая-то необъяснимая сила исходила от его сухой фигуры, от лица, иссушенного временем и посеченного глубокими морщинами, от белых, слегка вьющихся волос, развеваемых ветерком…

                   «Что за чудеса, - подумал Степан, - старец еще слова не сказал, о моих горестях не спросил, а я уж покой обрел желанный…»

                   - Нет в душе твоей покоя, - вдруг промолвил отшельник, будто прочитав его мысли. – Мается душа твоя, ибо переполнена печалью великой. Гасишь ты огонь, молитвами спасаешься от боли, да только не слышит тебя Господь. Не пришел ты доселе в состояние, в коем Бог услышит тебя, и врата свои отворит для слова твоего.