В городе было как-то неспокойно. На нас смотрели как на врагов, шушукались по углам. Наш пан знал об этом, но не обращал внимания; только сам обходил стражу около валов и ворот, чтобы быть уверенным, что все в порядке. Немцы твердили постоянно: Ja, ja, — кланялись, а сами за пазухой камень держали. Потихоньку послали в Силезию за подмогой.

Мы в то время сидели в Кракове, как в ухе. Я хорошо помню эту ночь, потому что сам стоял на страже, а Локоток сам обходил всех караульных.

И вдруг, когда он уж был подле самого замка, раздался страшный шум… Немцы открыли ворота и впустили силезцев! Те кинулись на нас — режь, коли! Едва мы остались живы.

Я бросился за паном и догнал его у монастыря. Было нас всего человек шесть. Монахи открыли ворота и впустили нас, а двери за нами закрыли.

Что тут делать? Ждать, чтобы немцы нас тут забрали, как птенцов в гнезде?

Вы думаете, что он испугался, упал духом? Ничуть не бывало! Надел на себя монашеское одеяние, которое подобрали на него с какого-то подростка, подрезав ему внизу, и побежал к стене, примыкавшей к монастырю. Давай веревку, давай лестницу! Спустились благополучно, достали коней и ускакали.

Вот в этой-то сумятице и появился Чех и заявил, что Польша должна принадлежать ему, потому что духовник вдовы Грифины неверно что-то там написал на пергаменте. Великопольский Пшемко назло нашему отдал Краков Чеху.

Что же ты думаешь, что наш малый пан так и смирился? Чехи пошли на Сандомир, а мы против них.

Снова мы бились и гнали их, — то были не нынешние чехи, однако же мы с Локотком победили их.

Пошли в Винницу и взяли ее. Подошли к самому Кракову, заняли уже предместье, сидели у них под носом, — они нас не могли взять!

В ту пору ни один чех не отваживался выйти за вал, мы их везде подкарауливали и резали. Пошел на нас епископ Пражский с войском — потому что они из епископа сделали себе воеводу, — но и тот не мог с нами справиться.