Уж по одной его наружности сразу было видно, что он родился воином, но не таким, который бы, вросши ногами в одно место, так и стоял на нем, а таким, что требовал движения и постоянной смены мест.

На нем был широкий, довольно уже потертый плащ, а под плащом виднелись панцирь и небольшой меч, на голове шапка с железными обручами и с остроконечным окованным верхом — потому что в ту пору опасно было выезжать из дома без панциря и вооружения. Всегда могло случиться что-нибудь непредвиденное.

Мартик знал это хорошо, и потому в руке у него была отвязанная от седла трость с кинжалом и набалдашником, которая могла сослужить ему хорошую службу в дороге.

— Собачий холод! — сказал он, входя и здороваясь с родителями, после чего снял не спеша плащ и повесил его на стену, на приготовленное для него место.

— А кто же тебе велел сидеть до поздней ночи? — заворчал отец.

— Да никак не мог вырваться от Шелюты, столько там было сегодня народа и столько разговоров!

— Ну, ну! — возразил отец, а мать уж приготовилась слушать и стояла перед сыном, скрестив руки на груди.

— Что там люди болтали — просто страх! — рассмеялся Мартик. — Если бы вы, батюшка, послушали, вы бы порадовались. А мне кажется, что все это одни басни.

— Что же? Что говорили? — с любопытством прервал отец.

— Ну, например, — сказал Мартик, потягиваясь всем телом, как будто усталый от долгого сидения на коне, — болтают люди, что Локоток снова появился!

И, сказав это, начал громко смеяться, а Збышек, хотя был уж стар и нетверд на ногах, сорвался с места и подбежал к сыну.

— Локоток, мой пан! — радостно крикнул он. — Видишь, я говорил тебе всегда и клятву давал, что мой пан не погиб и не был убит, и что он еще покажется и будет царствовать.

— Ха, ха! — смеялся сын, сидя на лавке и вытягивая ноги к огню. — Нет, батюшка, не бывать ему здесь и не вырваться нам из крепких чешских рук! Нечего напрасно и думать о том.