Как раз о нем и думал Збышек, очень его любивший. Для своих воинов он был самым лучшим начальником, какого только можно желать: жил так же, как и они, ел с ними из одного котелка, смеялся сам и им не мешал шутить и смеяться, был прост и доступен в обхождении. Правда, денег у него никто не видел, потому что их у него и не было, но воины его могли хозяйничать в селах и имениях духовных лиц, как только хотели: нередко забирались и к самому настоятелю.

Правда и то, что этот добрый князь при малейшем сопротивлении вешал без суда и резал без пощады, а люди все-таки любили его, потому что, если он кого и вешал, то уж, наверное, за дело, а для добрых людей был прямо отцом родным.

Особенно в тех владениях, которые ему лично принадлежали, было у него много непримиримых врагов и вернейших друзей, готовых отдать за него жизнь. Любили его без меры и ненавидели жестоко.

Как он сам в своих поступках не знал никогда меры, так и в людях возбуждал или бешеную ненависть, или безграничную любовь.

Как раз в то время, когда Збышек погрузился в воспоминания о своем прежнем начальнике, с которым он совершил столько походов в Силезии, Великой Польше, в сандомирских и краковских землях, — сквозь вой и свист ветра донесся топот коня под окном. Пес, лежавший у порога (его звали Воронком), залаял и вскочил на ноги, работник перестал стругать лучину, а Збита, очнувшись от дремоты, сказала: "Вот и Мартик".

Хабер пошел к дверям, которые были на всякий случай закрыты на засов, чтобы послушать в сенцах и отворить молодому пану. Тот уже условленным способом стучал кулаком в дверь.

Мартик вошел в дом, и все засуетились. Маруха побежала посмотреть горшки с кушаньем, Збита пошла навстречу сыну, и даже Збышек повернул голову к дверям, в которых показался Мартин.

Это был крепкий, сильный, широкоплечий человек с круглым и румяным лицом, вовсе не безобразным, а когда он был весел, то и совсем красивым.