— Однако весьма красиво расположен.

— Но разорен.

— Почему? — подозрительно склонил голову набок вестник, как бы для того, чтобы лучше слушать ответ Диомеда, очевидно уловив в его словах нечто предосудительное и даже недозволенное. Ведь всем было известно, что провинции процветали и со всех сторон неслись к августу благодарения, а тут чувствовалось явное выражение неудовольствия.

— Почему разорен? — повторил вопрос Аврелий.

— Многое пришлось восстанавливать после нашествия костобоков, в царствование блаженной памяти Марка-Аврелия, когда город весьма пострадал. А кроме того, торговля в Томах клонится к упадку, корабли все реже и реже посещают наш порт.

— Со времени нашествия уже прошло около сорока лет!

— Сорок лет. Но это племя не оставило в городе камня на камне. Они поклоняются богу грозы и все разрушают.

— Тацит называл их венетами, — произнес с вежливой улыбкой человек, несший чернильницу и пожелавший принять участие в разговоре.

— Этого я не знаю, — вздохнул Диомед, — но они совершенно разорили провинцию.

— Однако мне известно, что вы даже чеканите свою собственную монету.

— Медные оболы. На такой обол можно купить только ячменную лепешку или вязанку хвороста для очага.

Диомед вынул из кожаного мешочка несколько монет с изображением колоса и показал их на ладони римскому посланцу.

— В чем же причина оскудения?

— Мы живем среди вечной тревоги.

— Ты говоришь о положении на границе?

— Ты угадал. Варвары на сарматской границе до того потеряли страх перед римским оружием, что осмеливаются нападать на пограничные селения, угоняют скот, а жителей часто уводят в плен. Повсюду теперь свирепствуют грабители, и передвижение по дорогам стало небезопасным.

Римлянин был явно недоволен беседой. Он поморщился и стал задумчиво крутить в пальцах завитки великолепной бороды. Еще с тех пор, когда августом был в Риме Септимий Север, вошло в обычай носить такие пышные бороды, хотя за ними часто ничего не скрывалось, кроме пустого тщеславия. Римлянин сказал недовольным тоном: