Мысли мелькают в голове, нисколько не мешая Никите. А где же Василий Степанович? Вон он. Стоял, стоял и не утерпел: схватил чей-то лом и встал к рабочим. А за ним и старик Першаков. Только бы Василий Степанович не обжегся без привычки. Ого, как он работает ломом! Но кто же сейчас работает плохо? Петр заразил всех. Да и дело, дело-то какое! А Василий Степанович неспроста стал ближе к прокату. Вот он поднял руку, плиту задержали. Зачем же? Ведь остынет. Нет, верно. Велел содрать пленку окисла, приложил шаблон. Опять подал знак. Воронов первый ухватился за плиту, направляя ее в валы. Вот это работа, небывалая, действительно огненная!

Никита сделал новый поворот винта, и сердце его неожиданно забилось: все! Четыре с половиной дюйма. Хриплым, срывающимся голосом, которого сам не слышал сквозь оглушительный грохот и лязг, он крикнул:

— Готово!… Кончай!…

Руки сами оторвались от винта, Никита сорвал с головы шапку. Пятов мгновенно заметил сигнал и поднял руку. Все, конец.

Усталые рабочие один за другим идут через весь завод к выходу. Им уступают дорогу, улыбаются, машут шапками, что-то кричат. Василий Степанович вместе с другими выходит во двор. Ветер обдувает обожженное лицо, все тело ломит, как побитое, дрожат руки. Он опускается на траву, вытягивается во весь рост и закрывает глаза. Теперь остается только ждать. Плита должна остыть. Потом Фома Елизарович ее выстукает и распилит. Все верно, все рассчитано, ошибки быть не может.

Пятов незаметно уснул. А когда открыл глаза, перед ним стоял Першаков. Кругом толпились рабочие.

— Дозволь мне, старику, обнять тебя, Василий Степанович, — растроганно сказал Першаков. — От всех заводских наших, значит, поздравить тебя надо. Плиту я распилил. В жизни не видывал такой сварки…