— Отец!.. — Вырвалось у Ягайлы. Он бросился к ложу Ольгерда, упал перед ним на колени и припал щекой к отцовской груди.

— Ладно, сынок, не оправдывайся. Приехал сегодня, и хорошо. Мне легче будет умирать, попрощавшись с тобой… Я слышал стук копыт двух лошадей. Кто тебя сопровождал в пути? Слуга?

— Ганко со мной приехал, отец. Он остался во дворе.

— Брат Арсений, — обратился Ольгерд к монаху, появившемуся в дверном проеме кельи, едва лишь произнесли его имя. — Приведи ко мне, брат Арсений, того витязя, что приехал с сыном.

Монах вышел, а Ольгерд дрожащей рукой медленно, с любовью взъерошил волосы Ягайлы и предложил:

— Сядь на скамью, сынок. Ты, верно, устал с дороги.

В это время дверь открылась, и в образовавшемся проеме показалось могучее тело Ганко. Голова богатыря осталась вне поля зрения находившихся в келье, так как она была скрыта дверным косяком.

— Входи, входи же, Ганко. Не надо церемоний сегодня. — Обратился Ольгерд к входящему, видя его нерешительность.

Пригнувшись, Ганко боком протиснулся в келью. Глухой скрежет кольчуги о дерево сопровождал его вход. В левой руке, как игрушку, держал он тяжелый островерхий шлем. Богатырь смущенно поклонился своему бывшему повелителю и промолвил:

— Приветствую тебя, великий князь.

— Не называй меня, Ганко, великим князем. Пред тобой лежит смиренно ожидающий своей кончины монах — брат Алексей. Как я завидую твоей богатырской силе и молодости… — Подавив в себе приступ глухого кашля, продолжал Ольгерд. — Все бы отдал: свое имя, литовский трон, принадлежащие мне земли за то, чтобы опять стать молодым, пусть даже простым воином. Как хорошо, Ганко, просто жить, наверное, все осознают это по-настоящему лишь в свой смертный час.

Молодость, молодость! Она пролетела в походах и боях, как горячий арабский жеребец, не знающий седла.