Рыцарь принял бумаги и положил их в холщовый мешочек на поясе. Потом устремил взгляд на ярко пылавший огонь в огромном камине.

Языки пламени лизали дрова, держа их в смертельных объятьях, а где-то там, в самой глубине, за щелканьем и треском слышались страшные стоны, словно это горел человек, посылая проклятья своим губителям. Аббат тоже взглянул туда и с трудом отвел взгляд.

— Теперь о деньгах, — произнес он. — В пути вам будут нужны многие вещи, да и в Иерусалиме на обустройство… Здесь десять тысяч солидов и столько же бизантов, — он пододвинул рыцарю два мешочка, похожие на гири весовщика.

— Нет, — глухо произнес рыцарь, отодвинув мешочки.

— Возьмите, — настоял аббат, двигая их в обратную сторону.

— Нет, — повторил рыцарь, более не прикасаясь к деньгам. — Мы обойдемся тем, что у нас есть.

И аббат почувствовал, что дальнейший спор бесполезен. «Человек с такой силой воли опасен», — подумал почему-то он.

Пламя и какие-то нечеловеческие стоны в камине усиливались: такого наваждения не было никогда. Теперь все трое, словно сговорившись, неотрывно смотрели на огонь. Языки его извивались, как пляшущие саламандры. Было что-то непонятное, загадочное в том оцепенении, которое охватило всех троих.

— Вы вышли из священного огня веры и лишь мрак безбожия сможет уничтожить вас и ваш Орден, — пробормотал аббат.

— Орден Саламандры, — произнес монах. Это были его первые слова за все время. Голос оказался трескучим, а рыцарь и аббат, повернув к нему головы, словно только что обнаружили его присутствие. И рыцарь разглядел у него небольшую родинку под левым глазом.

— Неплохое название, — поразмыслил аббат. — Впрочем, говорить об этом еще рано. А теперь приблизьтесь ко мне, мессир, я сообщу вам еще одно, последнее. Это настолько серьезно, что ваше ухо услышит лишь мой шепот.