За дипилонскими вратами — шум, блеск, гам, суета, средоточие всех наслаждений, веселья, надежд.

И вот правило: вступая в этот город, помни, что и ты окажешься в сообществе теней Внешнего Керамика. И из всех слов, с которыми ты тогда сможешь обращаться к живым, будут только эти: «Здесь я лежу, прощай, прохожий!» Сто лет, двести и тысячу — только эти слова. Какая, в сущности, тоска…

«Впрочем, не для Тиманфа, — подумал Аристотель и улыбнулся. — Для него и этих слов много».

— Отдохнуть бы, господин, — сказал Нелей, по лицу которого стекал струйками пот.

— Никакого отдыха! — весело ответил Аристотель. — Жизнь, Нелей, это короткий труд между небытием и вечным отдыхом. Не так ли?

— Кто трудится не отдыхая, тот быстро оказывается здесь, под корнями этих кустарников, — проворчал Нелей. — Тебе легко: ты несешь только свою голову, господин.

— Если хочешь, я понесу и твою, — захохотал Аристотель.

— Голова — самое легкое из всего, что у меня есть, — ответил добродушный Нелей.

Они вступили в тень одной из башен Дипилона.

— Страшно, — сказал Нелей. — В таком большом городе, конечно же, есть все: и разбойники, и мошенники, и воры, и насмешники…

— …и великие добротворцы, и правдолюбцы, и покровители, и мудрецы, — добавил Аристотель.

— И богатые лавочники, — сказал Тиманф. — Никогда не видел, чтобы в город везли столько добра.

Они шли, держась ближе к стене, чтобы не мешать бесконечной веренице телег, въезжавших в ворота.

— И его проняло, — сказал о Тиманфе Нелей. — Если Тиманф заговорил, значит, есть чему удивляться.

Аристотель измерил шагами коридор Дипилона.