Мне никогда не забыть глаз Лейфа, когда пламя огненной гривой взметнулось над крышей. В тот момент, если бы мы были свободны от пут, то думаю, мы бы раздавили шестерых гэлов, как лесных мышей, но я единственный сумел освободиться от переплетенных виноградных лоз, и Лейф приказал мне прыгать в реку. «Эйрик Рыжий и дядя Бьярни скоро будут здесь. Тебе нужно отвезти их в Стокфиш, Тюркер…» — повторил он три раза.

Парус был готов, оставалось лишь поднять якорь, когда вернутся поджигатели. Кросснесс полыхал в ночи, как огненная башня.

— Прыгай! — приказал мне Лейф.

«Рывком я разорвал веревки, которые до этого перетер о раковины на своем поясе. Один из бретонцев догадался о моем намерении. Он бросился на меня, размахивая дротиком. Жгучая боль рассекла мне щеку. Я повалил этого человека и швырнул его дротик в реку, затем прыгнул…»

Концом пальца Тюркер массировал вздувшийся шрам на ране.

— Кровь струилась у меня по лицу. Я проплыл по течению до камышей, где живут цапли и выдры. Я чувствовал на себе дыхание смерти. Я еле передвигался, увязая в иле, и силы покинули меня. Когда я открыл глаза, корабль гэлов исчезал в утреннем тумане. В этот момент прибыли на трех длинных лодках Иннети-ки, вождь Виннета-ка и несколько скрелингов, оставшихся на острове. Чувство чести скрелингов запрещало им сражаться ночью. Несмотря на мольбы дочери, Виннета-ка дождался рассвета, чтобы обратиться с речью к воинам. Слишком поздно… Я стоял неподвижный, как скала, перед горем Иннети-ки, сжимавшей в объятиях маленького Эйрика. Она не плакала, ибо скрелинги презирают слезы, но лицо ее стало пепельным.

Бьярни Турлусон плюнул в почерневшие обломки.

— Пусть перед моей дверью в Восточном поселке в Гренландии поставят позорный посох, если я вернусь домой, не отомстив за все это. Почему ты один в Кросснессе и на реке, Тюркер, и почему вождь скрелингов избегает нас?