Старик Вавич стоял в окне в расстегнутой старой землемерской тужуркеповерх ночной рубахи. Он толстыми пальцами сворачивал толстую папиросу, какбудто лишний палец вертел в руках, посматривал на сына, подглядывая из-подбровей.

Виктор остановился и снова дернул голенище - зло, как щенка за ухо.

- А, черт, удружил тоже... сапожник и есть.

Мазнул глазом по окну. Отец уже повернулся спиной и зашаркал туфлями встоловую. Закурил, задымил и вместе с дымом пыхнул из усов:

- Голенищами!

- Нищие? - обрадовалась Таинька. - Музыканты пришли? Таиньказахрустела крахмальным ситцем и высунула в дверь беленькую головку, свеснушками, с вострым носиком.

- Голенищами! Голенищами аплодирует лоботряс-то наш. Не мешай, -сказал старик, когда дочь сунулась к окну, - пусть его!

А самому где-то внутри, как будто в желудке, тепло стало от того, чтовсе же хоть дурак сын, а красивый. Красивый, упругий.

Но старик вслух корил себя за эти чувства:

- Мы в это время в землемерном читали... этого... как его? Еще поетсяпро него. - И мотив вспомнил: - "Выпьем мы за того". Да и пили. Идейнопили. А не: "ать-два". Дурак!

Виктор с опаской исподлобья глянул на окна. Никого. Потоптался,поправил фуражку. Вдруг нахмурился, сказал:

- А черт с вами! - И снова отсчитал тридцать шагов - от мишени к дому.Он стоял, держа винтовку к ноге. Раз! - и Виктор ловко отставил левую ногуи взял наизготовку.

- Отставить! - шепнул себе Виктор. И броском, коротко и мягко, взял "кноге". Хлопнули голенища. Хотел оглянуться. - А плевать! Я дело делаю.Каждый свое дело делает. Ать! - И винтовка сама метко влетела под мышку изамерла. Виктор взял на прицел. Он видел себя со стороны. Эх, вольнопер!Картина! Чувствовал, как лихо сидит на нем бескозырка, прильнул к винтовке.Он пока еще не видел мишени, не глядел на мушку, глядел на