— Игра занимательна и проста, — продолжал повелитель. — Бык бросается на жертву. Единственная возможность спастись — схватить чудовище за рога и вскочить ему на хребет. Прыжок довольно опасный. Критский художник Минос, что расписывал мой дворец, утверждал, будто у него на родине очень любят эту забаву. Кстати, росписи у меня ярче и красивее, чем в Кноссе, верно? Или ты не согласен?

— Верно, владыка!

— Гляди-ка. Бык могуч, и нрав у него суровый.

Бык сейчас же помчался к несчастному, который обратился в бегство, — ему и в голову не пришло прыгнуть врагу на спину. Воин немедленно поплатился за роковую ошибку. Бык подцепил его на рога. Подбросил в воздух. Затем еще раз пырнул рогами упавшего, растоптал его и встал, тяжело дыша.

На лице Апопи отразилось крайнее презрение.

— Это ничтожество не оправдало моих надежд ни на арене, ни в бою, — заключил он. — Он бежал тогда и сейчас. Жалкий трус. Другого о нем не скажешь. Но всю ответственность за наши поражения несет не он, а его командир, не так ли?

Лоб главного колесничего покрылся крупными каплями пота.

— Поверь, владыка, я сделал все, что мог. Никто не справился бы с ними лучше.

— Ты глуп, колесничий. Глуп, раз на тебя напали внезапно. Глуп, раз твоих воинов били египтяне в южных провинциях. Твои воины недостойны называться гиксосами. Глуп, раз полагаешь, что враг повержен. Встань.

Глава колесничих повиновался.

Правитель выхватил из ножен кинжал с золоченой рукоятью, с которым он никогда не расставался.

— Прыгай вниз, в лабиринт, или я сам тебя прирежу. Тебе нет прощения.

Глаза правителя кровожадно вспыхнули. Колесничий не стал медлить, спрыгнул с возвышения и упал, ободрав ладони и колени.

На первый взгляд, лабиринт не представлял никакой опасности.

Дорожки, кое-где поросшие травой и огороженные живой изгородью, вились и переплетались. Перебраться через изгородь было нельзя, оставалось пробиваться к выходу, пройдя все испытания до конца.