Баксаг успел до сумерек совершить медовое жертвоприношение меж двух шестов с надетыми на них лошадиными черепами, как известно, отгоняющими от ульев злых ночных демонов.

Закончив это важное дело, старик совершил молитву и, опустившись на обрезок колоды, подбросил хвороста в костер. Внук лежал на животе и дремал, держа во рту сухой стебелек донника.

– Завтра пойдешь в деревню, отнесешь старшине вот этот жбанок меду и скажешь, чтобы приехал забрал весь мед, что я снял… Да не груби старшине! Если что заставит делать – не огрызайся, а выполни, как надо!

– Все равно не возьмет на праздник-то.

– До праздника далеко. И нечего думать о нем. Охо-хо! Совсем стар стал я. Так вот лег бы и уже не вставал. Тянет меня земля к себе.

Дед вздохнул и оглянулся вокруг. Солнце уже закатилось, кусты почернели, только самые верхушки тополей чуть золотились.

– Устал я жить. Лишь вода течет не уставая. Пора мне к предкам!

– Ну зачем, дедушка, говоришь такое! – досадливо возражает внук.

– Ну, ну… не буду. Жаль, что умру женской смертью, у очага. А не так, как умирали отцы наши, на поле битвы, борясь за свободу… Да и не один я… Гибнет народ сатавков. Кто посмелее – в степи бежит, а кто на корню засыхает, а то еще хуже – в полные рабы к эллинам попал!.. О богах забывают, на могилы отцов не ходят. Зато и семьи стали малолюдны. Ты вот у отца твоего покойного – один…

– А отец тоже умел драться на мечах?

– Умел, – усмехнулся дед своей древней, еле заметной улыбкой. Потом стал серьезен, меж бровей легла жесткая складка: – Убили его вороги.

– Убили? – словно очнулся Савмак, хотя давно знал о судьбе отца. – Убили!.. А отомстили за него?.. Ведь ты сам всегда говоришь, что неотомщенная душа мучается, по свету бродит.

– Душа твоего отца спит крепко… Ей легко… Твой отец – отомщен!..

В глазах старика вспыхнул огонек былой удали. Он в раздумье взглянул на свою левую руку, сухую и бесчувственную, как ветвь мертвого дерева.