Неуправляемый чамбул был сейчас единым телом с единым мозгом, одержимым одной лишь пламенной страстью – местью. Всадники мчались во весь опор, быстро приближаясь к казачьей заставе. И только страшный прицельный залп казачьих ружей и фальконетов, вырвавший из рядов два десятка воинов, охладил пыл атакующих. Привычно закручивая «веремию», ногайцы, улюлюкая, поскакали вокруг частокола, метая на ходу свои короткие копья. И вот теперь, когда наступательный порыв, был сбит, они начали вспоминать, что Бидайхан планировал атаку совсем по-другому. Что воины должны были метать копья, обмотанные юнмаем, подожженными. Что специально назначенные Тунгатаром воины должны были доставить к стенам крепости мостки, а другие должны были с этих мостков запрыгнуть на частокол и проникнуть внутрь. Что горящие копья должны были вызвать пожар внутри заставы. Что… Все это, и в первую очередь, отсутствие четкого командования, вызвало смятение в рядах ногайцев, и некоторые из них стали вертеться на конях, выискивая глазами Тунгатара, в надежде получить команду и действовать по его указаниям. Нестройная теперь стрельба казаков унесла еще несколько жизней. И только теперь, хотя прошло всего несколько коротких минут с момента приближения чамбула к заставе, подоспел Тунгатар.

           Он вихрем пронесся вдоль линии штурма, грозными окриками собирая своих воинов. И вскоре оставшиеся в живых всадники ушли в степь, забрав по пути тела своих павших собратьев – Бидайхана и его товарищей.

           Тунгатар склонился над телом своего любимца, горько сожалея о том, что позволил ему идти на переговоры с казаками. Он никак не ожидал от них такой подлости, и на его памяти не было случая, чтобы казаки убивали людей, пришедших к ним на переговоры. Но вот теперь это случилось, и его бек лежит перед ним бездыханным.