Он работал, что-то приговаривая себе в бороду, а казачья старшина стояла вокруг стола, на котором лежал Кондрат, ожидая, когда дед скажет свое слово по поводу дальнейшей судьбы их атамана. Кроме Баштовенко, еще четверо казаков были ранены копьями ногайцев, один из них – тяжело. Копье попало казаку, который встал к бойнице, в правое плечо, пробив его насквозь. Свалившись с помоста, казак своим телом обломал копье, которое оставило в ране множество мелких и крупных щепок. Дед Мазур немало трудов приложил, чтобы извлечь их раны, но мелкие все равно остались. Оставалась и угроза заражения крови.

         Во дворе казаки заканчивали приготовления тела Гука к погребению. Его уже обмыли и, разрезав вдоль спинного шва новые сорочку и парадную свитку, обряжали его в последний путь. А в широченные казачьи штаны ноги казака просто завернули, благо их ширины хватало еще на троих. Гук, сражаясь с двумя противниками, получил три раны и, как сказал дед Мазур, все три были смертельными. Непостижимо, как с такими ранениями он умудрился насмерть завалить одного из своих врагов….

         Гнат Заруба, столько переживший за этот бесконечно долгий зимний день, сидел на бревне, легонько поглаживая свою рану на груди, которая под вечер стала болезненно ныть. Он думал о том, что теперь, потеряв своего бека, ногайцы уж точно не уйдут – будут мстить за его смерть. Так велит их кодекс чести. Только вот в лобовую атаку они вряд ли пойдут - велики были их потери от ружейного огня и ядер фальконетов. У стен радуты лежали теперь, заметаемые  легкой поземкой 23 тела, над которыми кружилось уже поганое воронье.

         Заруба тяжело поднялся и, прихрамывая, поднялся на помост. В горячке схватки, видимо, в момент, когда Янычар грудью налетел на ногайского коня, он получил сильнейший удар в бедро во время сшибки коней. На бедре теперь зиял огромный «синяк», и нога плохо сгибалась. Навалившись грудью на обрез бойницы, он прижал к глазнице подзорную трубу и, медленно поводя ее раструбом вдоль горизонта, стал осматривать окрестности.