В Адрадосе плакали дети, на глазах у которых убивали родителей, отцы семейств, рыча, гибли, не в силах защитить свои дома.

Потом в селение с востока хлынула разношёрстная толпа служивых в мундирах всех цветов пёстрой радуги войны на Пиренейском полуострове. С ними пришли их бабы, злобные фурии, прикончившие крестьянских детишек и обшарившие в поисках добычи приземистые хижины. Вздорные и сварливые, они ссорились друг с другом из-за каждой ложки резкими голосами, благочестиво осеняя себя крёстным знамением, когда взгляд их падал на распятие, грубо нацарапанное на булыжниках стен.

Агония Адрадоса не затянулась надолго.

В обители веселье было в самом разгаре. Красномундирники настигали паломниц в полупустых галереях, выискивали по заброшенным кельям. В часовне падре, услышав шум, попытался добраться к двери, но увяз в толпе, и теперь бессильно наблюдал, как солдаты сортируют живую добычу. От слишком старых или слишком больных избавлялись сразу: одним повезло больше – их просто вытолкали взашей, другим меньше – тем достался удар штыка. Бандиты в униформе поживились приношениями и взломали шкафчик с церковной утварью. Один из них напялил шитое золотом облачение, которое священник берёг для пасхи, и в таком виде расхаживал по двору, с шутовской важностью благословляя товарищей. Под сводами церквушки гулко отдавались стенания, грубый смех и треск рвущейся одежды.

Полковник въехал в обитель и отправил в часовню пару доверенных холуёв. Спустя пять минут они привели девушку, взглянув на которую, полковник облизал губы и тяжело задышал.

Судьба к ней явно благоволила. Богатая, – только плащ, отделанный серебристым мехом, стоил целое состояние. Красивая, – пышные тёмные волосы, бархатная кожа, пухлые губы. Непроглядно-чёрные глазища взирали без страха.