— Слава! Слава!

Последний возглас отсекла толстая дверь, и Мария оказалась наконец в покоях. Встала посреди, озираясь. Потолок был покрашен яркой лазоревой краской, с расписными узорами вдоль стен, над вбитыми в стену витыми трёхрогими подсвечниками из кованого железа на потолке темнели пятна копоти. Стены тоже были крашеными, но не сплошь, а росписью, и сквозь затейливые узоры проглядывала гладко оструганная древесина.

— Нравится? — князь Василько подошёл сзади, обнял, и Мария чуть закинула голову, уже привычно-послушно подставляя губы…

Откуда-то вынырнула толстая пушистая кошка, каких Мария ещё и не видывала — белоснежный искрящийся мех, густой, точно у соболя, а глаза голубые…

— Ой, киска! — Мария присела, разглядывая кошку, и та чуть настороженно глядела на неё — Как зовут?

— Это Ирина Львовна, — почти без улыбки ответил Василько. — Прошу любить и жаловать.

— Как? — рассмеялась Мария — Так вот прямо и Львовна?

— А то! Между прочим, греческих кровей кошка. Архитектор Ипатий, что отцу терем строил, откуда-то раздобыл, перед самым отъездом. Махонький котёнок, белый и блохастый. Мы ему: откуда такой уродец, мол, а он нам — ничего вы не смыслите, это же царица кошачья. Ну мы промеж себя и прозвали её царским именем, с лёгкой руки отцовой…

Ирина Львовна, окончив предварительный осмотр, подошла вплотную, и Мария погладила её, почесала за ухом. Кошка легонько замурлыкала.

— Вишь, признала тебя сразу… Умнейший зверь, между прочим, всё понимает.

— И по-русски понимает?

— И не токмо. И по-русски, и по-гречески, и по-латыни. А уж читать любит, прямо страсть!