Посреди широкой снежной дороги, уходящей от Москвы в даль к синему лесу, стоял царский обоз. Сам царь, Иван Васильевич Грозный, сидел в широких, расписных, с узорчатой резьбой, санях, в меховом тулупе, накинутом на плечи.

Позади него из таких же саней сверкала черными глазами его пятнадцатилетняя жена, черкесская княжна Темрюковна. Дальше тянулись почти до города остальные возки. Впереди и вокруг царских саней гарцевали на конях люди из его близкой свиты. Среди них были Малюта Скуратов, Василий Грязной, молоденький красавец Федор Басманов, князь Афанасий Вяземский. Все в раззолоченных кафтанах, отделанных дорогими мехами.

Задумчиво опустивший голову царь вдруг услышал голос:

«Слышь, Ивашко! Не искушай Христа и Пресущественную Троицу нашу!.. Воротись домой, Ивашко! Не гневи Бога».

Царь поднял голову и увидел стоящего перед ним блаженного Василия. Босые ноги юродивого погрузились по щиколотку в снег. На раскрытой груди его и поверх рубища висели на цепях большой крест и тяжелые вериги. Он продолжал, глядя в очи царя:

— Ты царь!.. Твоя должность — печалиться о животе людишек твоих. Воротись, Ивашко!

Царь, притворно вздохнув, кротко ответил:

— Поздно, Вася. Я решил схиму принять. И чин у меня теперь совсем малый будет: простой игумен, а они — братия. — Царь указал на всадников.

Вася повернулся к всадникам, поднял свою здоровенную клюку и потряс ею.

— У-у-у!.. Кромешники!.. Тьфу на вас! — Грязной, будучи всегда вполпьяна, испуганно посмотрел на блаженного и спрятался за спину Малюты. А тот кривился улыбкой. Вася снова повернулся к царю.

— Не видишь ты ничего, Ивашко, а я вижу!.. Вижу! — Он склонился ближе к царю, пристально поглядел ему в лицо, перевел взгляд на усы, бороду.