Царь, скрывая испуг, начал отстраняться.

— Вижу, — прошептал блаженный. — Не пройдет и месяца, и Господь подаст первый знак. — Он уставил палец к пышным холеным усам царя, медленно перевел на густую бороду. — Облезут наголь твои усы и борода!.. Попомни, Ивашко, — первый знак!

Юродивый повернулся и побежал по снежной целине в сторону окраинных домов. Над домами, над рощей за ними виднелись причудливые главки храма Покрова Пресвятой Богоматери, который после смерти блаженного Васи народ будет звать его именем. Он будет похоронен под сводами этого храма.

Царь, нахмурившись, ощупал бороду и усы, ткнул посохом возницу. Сани тронулись.

Стоявший по обочинам московский народ повалился на колени. Понеслись вопли:

— Не бросай нас, батюшка!

— Вернись, Иване!

— Государь, не оставляй!

Царь приподнялся, ответил:

— Не осуждай, люд московский!.. Поклонись боярам своим. Черной изменой да подлостью извели они царя твоего! Нету моченьки боле! Отрекаюсь!.. От всего отрекаюсь! Ухожу в обитель свою! Буду Бога молить за вас и за Русь святую!

— Не уходи, государь!

— Не бросай сирот своих! — неслось с обочин.

Сани понеслись быстрее. Царь, опустившись на ковры, склонился к своему молодому советнику, к своему любимцу Борису Годунову. Тихо сказал:

— Видит Бог, Борис, голову положу, а изведу вражье племя! Не прощу боярам обиды.

— На все воля твоя, государь, — ответил Годунов, тихо улыбнувшись.

Молодой князь Никита Романович Серебряный, весь в дорожной грязи, скакал впереди небольшого отряда ратников. Много дней прошло, как покинули они Литву.

Скакал, загоняя коней, теряя по дороге отставших. Спешил так, как только может спешить человек к самой желанной цели своей жизни.

Сразу за ним, стараясь не отставать, скакал, нахлестывая лошадь, его старый слуга и стремянный Михеич.

Заросшая дорога шла через дикие поляны, перелески, рощи.