Тонкие выцветшие на солнце брови Федора Юрьевича были едва заметны, от этого князь выглядел безбровым. Морщины на его лбу и в уголках глаз придавали князю некоторую суровость. Взгляд у Федора Юрьевича был тяжелый, пронизывающий и настороженно-оценивающий. От этого взгляда Горяину делалось не по себе.

Голос у князя был негромкий, чуть сиплый, с оттенком некой мужиковатости. Создавалось впечатление, что Федор Юрьевич либо вырос в глуши среди простолюдинов, либо искусно притворяется эдаким добродушным простаком.

Давыд Гордеевич повел именитого гостя к своему больному брату. Горяин не отставал от них, неприметно приглядываясь к дорогобужскому князю.

Присев на стул возле постели израненного Самовлада Гордеевича, Федор Юрьевич завел речь о том, что всякие сетования на свою греховность и желание вымолить у Бога прощение есть дело зряшное и ненужное.

– Я думаю, Всевышнему наплевать на все и на всех! – молвил князь таким тоном, словно вел беседу о достоинствах своих охотничьих псов. – Ежели Господь такой мудрый, как о нем талдычат священники, все видит и все слышит, почему же он тогда не предупреждает о грядущих бедах свою паству. Это говорит о том, что Богу или нет никакого дела до людишек, или Его самого попросту нет! А посему, боярин, не изводи себя ненужными мыслями и гони в шею своего духовника. – Чуть наклонившись вперед, Федор Юрьевич осторожно пожал руку Самовладу Гордеевичу, лежащую поверх одеяла. – Ты всегда был предан мне, друже. Я такого не забываю. О Горяине я позабочусь, возьму его в свою дружину, отменного воина из него сделаю. Ежели у тебя имеются просьбы ко мне, молви. Душа моя всегда открыта для тебя, боярин.