Лето 7069 от Сотворения мира зело лепым выдалось.

Царский стремянной Митька сидел на лавке у конюшни, расстегнувши до подпупия лепень, уплетал студень и пил сбитень. Рядом в тенечке храпели вповалку царский знаменной, семянной и вымянной.

Распугивая кур и томно раскинувшихся в лужах тощих свиней, в неурочный час грохнула полуденная бомбарда. Должно быть, бомбардир опять хватил лишку с приятелем гренадиром альбо буканиром. От церкви Параскевы брел отец Никодим. Две облезлые собачонки облаивали его с обеих сторон, примеряясь вцепиться в полы. Он отбрыкивался и невнятно бормотал - то ли молился, то ли матерился.

- Здорово, святой отец! - лениво заорал Митька. – Глядите, как бы они вам сутану не того!..

Отец Никодим с тоскою в глазах медленно погрозил царскому стремянному кулаком:

- У-у-у, тупицы, адово семя! Какой я те «святой отец»? Когда же в ваши безмозглые бошки войдет, что «святыми отцами» токмо католики своих патеров да ксендзов именуют! А мы, чать, православные, - стало быть, зови меня «всечестный отче». Такожде и сутаны - у католиков, а у нас – рясы…

Всечестной отец повел головой и ткнул пальцем вослед статной молодке в цветастом платке:

- Зри, како афедроном-то вертит. Грешит, небось, в энтот самый… Тьфу, прости Господи!

Митька гыгыкнул в ответ и, своротившись набок, почесал свой «энтот самый».

- Благословите сиротинушку, батюшко! – прохожая старушка в старомодном ветхом шушуне толкнула вперед себя нескладную девчонку-подростка.

Отец Никодим, уже сложивший персты для именословного благословения, вдруг остановился и брякнул изумленно-простодушно:

- Это что же у нее – две правые руки? Помилуй, Господи!

- Это тебя «помилуй, Господи», батюшко! – сварливо ввернулась бабка. – Токмо в том изъяну нет! Про то и в книгах прописано…

Она впопыхах принялась тащить из заплечной сумы потрепанную книжку и листать страницы: