– Вы знаете идиш?! – остолбенела мама. – С вами, значит, можно на нем говорить?

– Со мной можно говорить на всех языках. Только не врать мне в лицо и не пороть глупостей.

– Как хорошо! – обрадовалась мама тому, что пани Катажина своим признанием невольно себя выдала и как бы чуть-чуть приоткрыла плотную завесу тайны над ее загадочным прошлым.

– Когда-то, представьте себе, я знала идиш не хуже, чем польский. Так, во всяком случае, говорил Авигдор. Он, льстец и дамский угодник, всегда хвалил мое произношение.

Вот оно что, насторожилась мама. В ее жизни был мужчина. Еврей. Авигдор.

– Авигдор уверял, что на таком идише изьясняются литваки. Он был великий мастер комплиментов. Только больше не расспрашивайте меня ни о чем, – попросила пани Катажина и снова захлебнулась терзавшим ее кашлем.

– Не буду, – неуверенно сказала пани Геня. – Но все-таки, с вашего позволения, я позову доктора Фейгину. Наша Полиночка очень хороший специалист, она работает по соседству с нами – в больнице Святого Иакова.

– Не сомневаюсь, что ваша Полиночка хороший специалист. Но мне хотелось бы, если возможно, обойтись без всякой утомительной пересадки.

– О какой пересадке вы, пани Катажина, говорите? – не сообразила мама.

– По мне, уж лучше отсюда прямиком на Росу, на кладбище к маршалеку Пилсудскиему, чем в больницу.

– Побойтесь Бога! От кашля никто еще на тот свет не отправился.

Вечером мама привела к пани Катажине Полину Фейгину, перебравшуюся из провинциального Гомеля в европейский, по ее глубокому убеждению, Вильнюс.