Как ни томило маму любопытство, сама она больше не осмеливалась заговаривать с пани Катажиной об этом Авигдоре, дожидаясь, когда та первая начнет нелегкий, видно, для нее разговор.

Помог, как водится, случай.

Каждую неделю пани Катажина ездила на могилу маршала Пилсудского на кладбище Росу, где в тени старых тенистых сосен покоилось его сердце… Летом пани Катажина высаживала там цветы – маргаритки и анютины глазки, а зимой лопаткой очищала надгробие от снега и упавшей на постамент сосновой хвои. За маршалом, кроме пани Катажины, ухаживали еще две постоянные посетительницы его могилы – бывшая примадонна довоенного польского театра в Вильно и престарелая учительница французского из женской гимназии на Острабрамской улице.

Каждый раз, возвратившись с кладбища, пани Катажина делилась с мамой своей тревогой:

– Что будет с его высокопревосходительством маршалеком, когда мы умрем, а он останется один на один с этими мужланами-литвинами? Моя мечта, чтоб меня положили с ним рядом. Тогда он хоть не будет так одинок. Но власти, как я слышала, все захоронения на Росу запретили, чтобы под видом похорон по нему поминки не устраивали. Туда меня вряд ли повезут – зароют где-нибудь, как бездомную собаку…

– Ну что вы, что вы!.. – успокоила ее мама. – Мы же с вами не среди зверей живем, а среди людей…

– Вы в этом, пани Геня, уверены? Сейчас уже трудно отличить, где зверь, а где человек. Господи, какая же я была дура, какая полная идиотка, что не бросила Вильно, своих родителей и не уехала с ним в Америку, а осталась жить тут, – вдруг ни с того, ни с сего разоткровенничалась пани Катажина.

– С кем? С Пилсудским?!

– С Авигдором, пани Геня. Жила бы сейчас не на проспекте генералиссимуса Сталина в этом сыром гробу, в этой дворницкой дыре с мышами и пауками, а на Манхеттене. Вместо того, чтобы все бросить и уехать, я стала со слезами на глазах умолять его остаться в Вильно – креститься, сменить имя, взять мою фамилию… стать Радзинским… Пан Анджей Радзинский и пани Катажина Радзинская. Звучит! И пара что надо.