Отмычка, наверное, так и не нашлась бы, если бы не внезапная болезнь пани Катажины.

Обычно жильцы дома по проспекту Сталина, 35 в ту начальную послевоенную пору общались постаринке: кто задирал к открытому окну голову и на весь двор благим матом кричал: “Абраша, Абраша! Скоро ты, оболтус, оденешься и выйдешь?”, кто при надобности осторожненько барабанил в чужую дверь, а кто – если дело не требовало срочной встречи – просто подкарауливал нужного соседа. Единственный телефонный аппарат стоял в квартире полковника госбезопасности Васильева и громко и тревожно нет-нет да трезвонил.

Обеспокоенная непривычно долгим отсутствием пани Катажины во дворе, мама решила разведать, не случилось ли с ней что-нибудь. Она пару раз по обыкновению крикнула ей в окно и нервно побарабанила кулачком в дверь, но старуха ни на крики, ни на стуки не отзывалась.

Заподозрив неладное, мама созвала семейный совет, в котором участвовали мой молчаливый, вечно думающий о новых заказчиках родитель и мой напористый дядя, ее брат – новоиспеченный лейтенант Шмуле, только-только вернувшийся в Вильнюс из московского училища энкавэде. На этом расширенном совете и было единогласно принято решение – не вызывать милицию, а взломать у пани Катажины дверь.

Решение тут же было осуществлено, но все, слава Богу, обошлось без взлома.

Решительный дядя Шмуле, прошедший боевую выучку, но силой библейского Самсона не отличавшийся, налег плечом на деревянную, обитую дерматином дверь, оказавшуюся незапертой, и, упав с разлета на пол, влетел в комнатку заболевшей пани Катажины.

– Что это за мода не запирать дверь? Вы что, грабителей не боитесь? – отряхиваясь от пыли и укоризненно поглядывая то на мою обомлевшую маму, то на постанывающую в постели старуху, прохрипел мой сконфуженный дядя-лейтенант.

– Надеюсь, пан подпоручник не сильно ушибся? А что до грабителей, то, наверно, по молодости пан не знает, что нет большего грабителя, чем старость. Она каждого из нас обдирает, как липку. А потом, скажите на милость, где вы видали, чтобы на похоронах перед людьми захлопывали двери? – всердцах сказала пани Катажина.