Не угрожала ему старость, он не мог пожаловаться на недостаток силы, был из тех, кого трудно было обидеть, есть-пить для себя и для ребенка в дороге он всегда раздобудет, вот так иди себе по свету дальше и дальше, пока ты можешь идти, пока не зависишь ни от кого, нет над тобой хозяина и господина, а как только остановишься, осядешь, где-нибудь задержишься на продолжительное время, так и опомниться не успеешь, как станешь чьим-нибудь прислужником, а то и рабом.

Положай не находил себе места от противоречивых переживаний, от опасения, от нетерпения, он страдал от мысли, что его так долго скрываемая и наконец пущенная в дело хитрость может пропасть впустую, сожалел, что не может заговорить с Немым, рассказать ему, какая рыба здесь ловится, какие сенокосы в Мостище, какое молоко, какие девчата, как солнце всходит из-за Реки, какие звезды мерцают у самых твоих глаз, когда ты лежишь с молодицей во дворе, возле хижины. Он попытался вложить все это в свои хитрые подмигивания и в суетливые движения, но Немой то ли не замечал подмигиваний, то ли не обращал на них внимания, то ли не верил, что ли, у него были какие-то свои подозрения. Шел тупо, мрачно, одеревенело. А белоголовый ребенок только стрелял своими глазенками во все стороны, но тоже молчал. Хотя бы о чем-то спросил или сказал бы: "Дяденька!"

А тут еще и предместье и Мостище такое, что противно даже плюнуть! Песок, да рвы, да сторожевые башни из потемневшего дерева, да деревянная церквушка святого Николая, поставленная для Воеводы, чтобы вымаливал у чудотворца добра и долгого стояния для своего моста, да еще в отдалении Штимова корчмушка, тоже из темных бревен подворье, а нигде ведь ни единого дерева, ни травинки, ни зеленого кустика, что для души Положая, влюбленного в деревья и травы, казалось просто невыносимым наказанием.