Осторожно, стараясь не помешать оратору, вошла в комнату Катя Алексеева. На ногах сапоги, голова и плечи покрыты отсыревшим платком, щеки румяные. Наклонилась к Михаилу Ивановичу:

- Очень громкий товарищ.

Володарский умолк. Все смотрели на женщину.

- В чем дело? - спросил Свердлов.

- Ничего особенного, - смутилась она. - У товарища голос такой... Потише бы надо.

- На улице слышно?

- Очень даже...

- Спасибо, мы учтем.

Михаил Иванович обратился к Ленину:

- Я выйду посмотрю...

Эйно Рахья взглянул на него вопросительно: не требуется ли помощь? Калинин отрицательно помахал ладонью.

- Что, Катя, какие-нибудь подозрения? - обратился он к ней в коридоре.

- Все спокойно. Матросы серьезные, понимающие. Евсеич в дежурной комнате.

- Ноги-то не промокли?

- Нет, я по сухому стараюсь. Ну побегу, пока глаза от тьмы не отвыкли.

Михаил Иванович спустился по лестнице. Дверь в дежурку была приоткрыта. На звук шагов выглянул Евсеич. Широкое, исклеванное оспой лицо его расплылось в улыбке:

- Вы, Михаил Иванович? Что, конец скоро?

- К этому идет. А ты кожанку почему не снимаешь?

- На улице то и дело. Посты, безусловно, проверяю.

Евсеев из тех людей, о которых говорят: ладно скроен и крепко сшит. По давней морской привычке ноги ставит широко, ходит чуть-чуть враскачку, будто под ним не твердая земля, а шаткая палуба. Лет пятнадцать назад, совсем еще молодым матросом, прошел Евсеев на крейсере I ранга «Баян» из Европы на Дальний Восток, в Порт-Артур. Воевал с японцами, попал в плен после гибели Тихоокеанской эскадры. Там окончательно разобрался, что к чему, и, по его собственному выражению, раз и навсегда выбрал свой курс.

Все в нем основательное, добротное, прочное. Брюки заправлены в яловые сапоги, кожанка, стянутая в поясе широким ремнем, достает почти до колен. Кепка тоже кожаная, с пуговицей на макушке.