Гудошник Фролка заиграл сразу в два гудка да ещё вприсядку плясать пустился.
Потихоня забил в бубен, а брат Михайло с платком на голове закружился вместе с Рыжим — ну баба-плясунья да и только!
— Ведомо тебе, воевода, — загнусавил поп, — как молодых медведей плясать учат? Копают круглую яму, в ней огонь разводят, щитом накрывают. На щит медвежонка ставят. А чтоб не сбежал, хо-хо, привязывают к четырём верёвкам, а верёвки те к четырём деревьям. Щит накаляется, а медведь лапами-то и переступает, и переступает… Да всё быстрей, быстрей… А скоморох на дуде играет. Вот и танец готов. Сто́ит потом медведю дуду услышать — сам в пляс идёт, огня не ждёт…
Петруха услышал поповские слова, не сдержался:
— Бородёнка-то у козла выросла, да ума не вынесла. Медведь-то скомороху вместо брата.
Тощий Грек взял четыре бубна и начал ими жонглировать — перебрасывать их из руки в руку, да ещё ухитрялся бубном ударять себя по голове в такт мелодии.
Петруха пустился в пляс.
Гости воеводы стучали в ладоши, подбадривая плясунов. Из покоев вышли в трапезную воеводины дочки с бабками и сенными девушками — прислужницами. Выплыла и сама воеводиха. Лицо её, по обычаю, было грубо размалёвано белой, коричневой и красной краской.
запел Петруха.
— Да боярыню-то Настасьей зовут! — захохотал толстый поп. — Обмишурился, греховодник!
вновь пропел Петруха и показал попу язык.
Когда плясуны устали, то Рыжий стал показывать гостям, как брат Михайло читает книгу.
Большую «книгу» с дощечками-страницами положили перед медведем, и он внимательно перелистывал её, водя носом по «строкам».