— Вот здесь, — сказал Петруха, когда ватага в сопровождении шумной толпы подошла к воеводскому дому. — Здесь мне и Греку подьячий воеводское слово передал.

— Фомка, — приказал Потихоня гусляру, — оставайся на улице. Пой, играй, вокруг посматривай. Ежели с нами что случится, выручай.

Ватага входила в воеводский двор, а сзади уже слышалась Фомкина песня:

Зимнее предзакатное солнце залило трапезную воеводы алым светом. Кубки, чарки, братины, солоницы казались сделанными из червонного золота.

Когда скоморохи — Потихоня впереди — вошли в трапезную, то воевода, удивлённо разглядывая силача атамана, сказал с усмешкой:

— Слышал я, что богатырь Добрыня Никитич был скоморохом, да не верил. А теперь уверовал.

Потихоня поднял руку и достал до брёвен потолка:

— Невысок терем, да тобою, воевода, светел!

Трапезная вдруг наполнилась цоканьем соловья.

Все затихли. А соловей залился такой невообразимой трелью, что даже ко всему привыкший косолапый Михайло и тот навострил уши. А огоньки лампад замерцали, словно ветром подуло.

Пение соловья сменилось кукованием, лаем, мяуканьем и, наконец, рычанием медведя.

Тут уж Михайло не выдержал и взревел тоже.

Потихоня посадил на свою ладонь Петруху и поднёс его к воеводе:

— Вот, воевода, кто тебя соловьиным свистом да прочими голосами потешил.

— Бесовское отродье! — прогундосил толстый поп с облитой сметаной бородой.

Петруха соскочил с ладони атамана и колесом — руки-ноги-руки — прошёлся по трапезной.