Со всех сторон слышались песни. Они становились всё веселее, всё разгульнее. Всё краснее — то ли от мороза, то ли от еды и пития — становились лица гуляющих.
Веселье, как половодье, захлестнуло город, и невозможно было представить такой силы, которая смогла бы перекрыть праздничный гул, заставить поющих затихнуть, бойцов-кулачников бросить своё любимое состязание, а обжор оторваться от поглощения блинов.
Но вот раздался в утреннем морозном воздухе громкий, пронзительный посвист.
Один, другой, третий…
И замерло всё.
Опустили руки бойцы-кулачники.
Обжоры отодвинули от себя блюда со стопками блинов и начали торопливо вытирать жир, капающий с губ.
Ребята так и не довезли до горы чучело масленицы, замерли, прислушиваясь: у каких городских ворот свистнули?
Все гуляющие вздохнули облегчённо и радостно: наконец-то!
И каждый подумал про себя: вот теперь-то и начнётся настоящее веселье!
А в морозном, звонком воздухе уже слышалась заливистая и ухарская гудошная мелодия.
К ней присоединились звон колокольцев и бубенцов, уханье бубна и грозное звериное рычание.
— Скоморохи! — закричал кто-то. — Скоморохи идут!
И тотчас же толпы народа бросились, тесня друг друга, навстречу скоморошьей ватаге, вошедшей в город.
…Впереди ватаги шёл богатырского роста чернобородый человек с огромной, с бревно, дубинкой. Его сразу узнали, раздались крики: «Потихоня! Потихоня!»
Красный кафтан великана Потихони был подпоясан простой верёвкой, на которой висели два бубна. При каждом шаге получалось так, что коленкой великан обязательно ударял по одному из бубнов.
Второй скоморох, безбровый и безбородый, играл на рожке-гудке. На голове гудошника был остроконечный жёлтый колпак с бубенчиком на конце. Скоморох шёл-приплясывал, налево-направо подмигивал, прикладывал свой рожок-гудок то к губам, то к носу — дул в него ноздрёй.