У третьего скомороха шапка была засунута за пояс, а борода и кудри сплелись в одну рыжеволосую копну, из которой выглядывали лишь глаза да нос. На рыжем были надеты шаровары такой длины и ширины, словно их нарочно сделали, чтобы заметать следы на дороге. Время от времени рыжий оглядывался и покрикивал:

— А ну, Михайло, поспешай, браток!

За ним ехали широкие сани-ро́звальни, запряжённые громадным медведем. На лапах медведя сверкали браслеты с бубенцами, а сбруя была сплетена из тонких цепочек.

В розвальнях сидел длинноносый, вихрастый паренёк. В каждой руке он держал по большому блину и так хитро подбрасывал их в воздух, что, пока блины пролетали мимо рта, скоморох успевал зубами оторвать от каждого порядочный кусок. Блины то и дело взлетали в воздух. Востроносенький скоморошек ловко ловил их, снова подбрасывал, и каждый раз блины заметно уменьшались в размерах.

Тут же в санках сидел одетый в маску козла музыкант — гусляр и домрачей. Он играл вперемежку то на домре, то на лежащих перед ним гуслях.

Заключал шествие худой, как жердь, скоморох в коротком иноземном кафтане, валенках и широкополой шляпе с пером. Лицо у него было такое узкое, что, казалось, состояло из одного профиля.

Иногда он откашливался, и тогда толпа шарахалась в сторону: голос у тощего скомороха был густым и мощным, как гул большого колокола.

Востроносенький скоморох, жонглирующий блинами, успевал ещё и прибаутками сыпать:

— К нам идите, друг друга не тесните! У нас есть Михайло — ни зверь, ни птица, ни волк, ни лисица, ни орёл, ни галка, — смотрите, не жалко!

— Глянь-ка, Петрушка, — улучив удобный момент, сказал сидящий сзади жонглёра скоморох-музыкант в козлиной маске. — Попутчик-то наш сгинул…

Жонглёр скосил глаз на одиноко идущего за санями тощего скомороха.