— Он-ни меня выгонят, Виктор Сергеич, и п…плакали денежки! У них ведь дурацкий порядок: водки пить не велят, а я не отстану, — возражал адвокату Коростелев.

В последнее время он сделался нелюдимее, реже бывал у знакомых, но к Рощиным продолжал приходить, впрочем, стараясь бывать, когда нет посторонних. Давняя, почти с самого детства, близость Коростелева с хозяином дома давала ему право приходить сюда и без всяких торжественных случаев, просто тогда, когда в его журналистской жизни между газетной прокуренной «репортерской», дешёвым трактиром и запущенным холостяцким углом становилось слишком тоскливо и Костя готов был жалобно заскулить, как ого одинокий сожитель, покинутый целыми днями в пустом комнате, верный лохматый Мальчик. Приглашение от них, на этот раз присланное по почте, обещало широкое сборище, потому и в этот дом идти ему не хотелось…

С пуделем на цепочке журналист побрел по вечерней улице. С городского катка доносились медные звуки духового оркестра. Из центральных бань торопливо выскакивали закутанные фигуры с тазами и свертками и криками призывали извозчиков, будто, утопая, вопили о помощи. Но отходя от дверей еще открытого магазина игрушек, витрины которого были населены деда морозами, белыми медведями, ангелами и украшены «золотым дождем», мальчишки нетерпеливо сжигали на улице бенгальские свечки и подставляли ладони под голубые, зеленые и оранжевые необжигающие искры…

На журналиста натыкались торопливые прохожие. При переходе улицы на него дико гаркнул лихач на высоких сапках, которого, гремя бубенцами, перегоняла резвая тройка. Магазины были непривычно поздно открыты, через их двери сновал народ.

Коростелев свернул на тихую, с заиндевелыми деревьями улицу. Поравнявшись с высоким барским парадным, пудель решительно потянул вверх по каменным ступеням. Журналист взглянул на знакомую тяжелую дверь с медной дощечкой и усмехнулся.