Сшибли Ивашку с ног, навалились кучей.

— Тятя! Тятя! — кинулся Демидка к отцу.

Чья-то сильная рука отшвырнула Демидку прочь. Полетел кубарем. Вскочил, рванулся обратно. А его опять за руку хвать — и в сторону, в толпу. Дёрнулся Демидка, да разве вырвешься, здоровый мужик тащил.

— А-а-а! — закричал.

— Чего орёшь, дурень?! — обернулся мужик.

Глазам Демидка не поверил — дядька Михайла то.

— Держи! — закричали сзади.

Хорошо знакомы были дядьке Михайле все здешние закоулки-переулки. Кинулся за один торговый ларь, за другой, третий, а потом — стоп! — цепкой рукой Демидкино плечо придавил и негромко сказал:

— Не беги теперь… Бежать — оно хуже, приметнее…

Трясётся Демидка, по лицу слёзы текут. Что за новая беда случилась — понять не может.

— Цыц! — прикрикнул строго дядька Михайла. — Не реветь у меня. Москва слезам не верит…

— За что тятю-то? — всхлипнул Демидка.

— Глупый твой тятька, вот за что! — подал голос Андрюшка. Откуда только взялся… — Нешто медью торговать можно?

— Своя ведь, не краденая…

— Ноне, парень, и своему не всяк хозяин… — сказал дядька Михайла.

— Как так? — спросил Демидка.

— А вот так…

По царёву указу…

Пришли во двор. Дядька Михайла сел на завалинку, на то самое место, где по хорошей погоде сапожничал, и сказал:

— Теперь слушай, парень. В худую историю попал твой отец.

— За что тятьку-то? — шмыгнул носом Демидка.

— Нюни не распускай! — прикрикнул дядька Михайла. — Не время. — И тише: — За то твоего отца схватили, что нарушил он царский указ.

Моргает Демидка глазами. Изо всех сил терпит, чтобы не зареветь в голос. А слёзы по щекам сами катятся. Никак в толк не может взять, что за указ такой: человек своего добра продать не может?