— Погоди, огонь вздую… — сказал отец.

— Не надо… — И тяжело выговорил — Беда, Иван. Вечером заходил Евлампий. Рассказывал: «Ивашке Мартынову теперь погибель. Покушался убить старосту. Сам, говорит, видел. Кабы не быстрая лошадь, лежать Сычу в сырой земле…»

— Врёт он! — закричал с полатей Демидка. — Тятя даже на него руки не поднял… Я ж там был… Я всё видел…

— Вера тебе какая?

— Тятя приказчику пожалуется! А то и самому боярину!

— Так приказчик да боярин твоему тятьке больше, чем старосте, поверят?

— Погоди, Демид, — сказал отец. — А что ещё говорил Евлампий?

— В цепи его, мол, и прямо утром в главную боярскую вотчину. На суд и расправу.

Отец и дядька Степан помолчали. Притаился в своём углу Демидка. Шутка сказать — отца в цепи…

— Что будешь делать? — спросил дядька Степан. — Вроде бы одна дорога осталась…

Не понял сперва Демидка, о чём речь. А отец:

— Сам — ладно. Малого куда? Здесь оставить?

— Зачем — здесь? С собой. Вон Максим Хромой со всей семьёй пятый год в бегах.

В бегах… Вот оно что! Слышал Демидка, крестьяне и холопы, кому невмоготу жизнь делалась, пускались в бега. Разыскивали их всяко. И людьми верными, и собаками. И уж коли ловили — наказывали без пощады и жалости.

— Летняя ночь коротка, — сказал отец. — Спаси тебя бог, не забуду услугу. Прощай!

— Может, помочь? — предложил дядька Степан.

— Сам управлюсь. Иди. Не накличь беды на свою голову.

Дядька Степан шагнул к двери. Отец остановил:

— Постой. Зачем к тебе Евлампий приходил?

— Кто его знает! Пришёл. Посидел. Глазами по избе пошарил. Про тебя рассказал.

— Чудно…

— Я и сам дивился. Или думал, не передам разговора?

Дядька Степан ушёл. Отец провёл ладонью по лицу. Словно стёр что-то.

— Ну, парень, может, с бабкой Анисьей останешься?

— Не… — хриплым голосом отозвался Демидка. — С тобой!