– Не суй рыло, пока не прищемило! – зашипит пономарь, дыша в лицо хлопцу пивным перегаром и чесноком… – Коли не вышел родом, стой за огородом. Учил бы лучше молитвы!

А зачем было Стахору молитвы учить, когда и так от них тесно в городе. Как почнут с утра в воскресенье бога молить все полтораста церквей, три собора да двенадцать монастырей, так от звону в ушах дня на три будто паклей заложено, и по всем улицам, вплоть до самого выгона, ладаном и воском пахнет – не продохнуть.

Одна утеха – Волга-река.

Случалось, что и от реки его прогоняли, когда бояре купаться ходили или царевичу устраивали катание на плоту.

И все же довелось Стахору с царевичем поиграть.

Незадолго перед своим страшным днем затеял Дмитрий «собрать боярскую думу». Надел на сверстников бумажные горлатные шапки, прицепил им пеньковые бороды и раздал деревянные сабельки. Всех назвал знатными именами: были тут и Романовы, и Шуйские, и Бельские.

– А кто ж наибольший боярин, Годунов? – смеясь, спросила кормилица.

Дмитрий поморщился. Быстрым оком окинул товарищей. Годуновым быть некому. Тут приставленный для присмотра за царевичем дьяк Михаил Битяговский заметил присевшего за оградой Стахора, указал на него.

– Энтот вроде бы подошел… худородный.

Царевич обрадовался:

– Худородный и есть. Эй! Поди-ка сюда!

Стахору надо бы бежать, но, как на грех, опять Огурец тут как тут. Взял за плечо и ласково так в воротца втолкнул.

– Иди, сынок, потешь царевича.

Нарядили Стахора. И откуда взялось такое? Получился из худородного хлопца будто в самом деле наибольший боярин. На голову выше других, крепче телом, а в осанке так важен, что даже вечно злой и сварливый дьяк Битяговский пробурчал с одобрением:

– Ишь ты, горазд до чего…

Пономарь сбегал за Саввой. Шутка ли, сын с царевичем в одну игру играть позван. Не то радость, не то тревога защемила батькино сердце, когда увидел он Стахора за дворцовой оградой.