– Стах! – негромко позвал из-за ограды Савва.

Стахор оглянулся. Отец махал рукой, торопил, а пономарь пятился от него, мелко крестясь и не то скуля от страха, не то хихикая, будто чему-то радуясь.

– Живо, Стах! – снова позвал отец.

Бросив сабельку и сорвав с себя пеньковую бороду, Стахор в два прыжка выскочил за ограду.

Вечер провел Савва в тревоге. Боялся, не пройдет даром Стахорова прыть. А Стахору было жалко царевича. Эк его, бедного, затрясло.

– Видать, он простуженный, – решил мальчик.

– Нет, сынок, черная хворь у него, – объяснил Савва, – злые люди, за царя Ивана, навели на младенца.

– Помрет? – с волнением спросил Стахор.

– Не дай боже такое! И так нам с тобой невядома, что еще будет…

Ночью Савва услышал, как кто-то вызвал пономаря из дому. С некоторых пор он стал примечать, что у Огурца есть тайный сговор с братом царицы, Афанасием. Вот и сейчас, незаметно выйдя вслед, Савва увидел – в тени старой бани, на огороде, с пономарей беседовали двое. Вглядевшись, в одном он признал Афанасия, другой был незнакомый монах, в одежде, отличавшейся от здешней. О чем шла беседа, расслышать не удалось. Только видел, как монах отсчитывал деньги, а Огурец крестился, вероятно клянясь.

Утром пономарь завел с Саввой непонятный разговор.

– Смелый у тебя хлопец растет и ловкий, – начал он вкрадчивым голосом. – С царевичем одногодок, а поди-ка… Не было бы тебе худа с ним.

– Мал еще, неразумен, – заступился Савва за сына, – кто осудит такого.

– В малом-то подчас большая беда растет, – продолжал пономарь, – нынче любого осудить могут… Ушел бы ты от него.

– Ты что, Федор, в уме ли? От сына уйти?

– Ну, в науку отдай куда, – неожиданно предложил пономарь.

– Стаха отдать? – переспросил Савва.

– Его, – подтвердил Огурец и, нагнув лысую голову, зашептал Савве в ухо: – Люди есть, видели сына твоего, говорят, очень он им подходящий. Большие червонцы дадут… Нужен им хлопец, чтобы одногодка был… и безродный… другим именем нарекут, и никто не признает. Отрекись.