– О свенты Иезус! – вдруг повеселел пан Владислав. – Може, ты до нас щениться пришла? Ха-ха. То розумно. Бог милосерд – дарит нам благородную панночку и в тот же час дает хлопа ей… так, так, то ест розумно! Ты чья, кабета?

– Саввина, ваша мость, что на выселках… – с трудом ответила Мария.

– Так, так, то ест розумно, – повторил довольный своей шуткой пан Владислав, – иди, роди нам хлопа!

Старая Агата помогла Марии подняться и едва довела ее до полуразрушенного сарая. В нем складывали сено с ближайшего луга. И вот здесь на охапке поздней травы, еще хранившей запах болотных цветов, среди почерневших стен и полуразрушенных яслей, Мария родила сына.

Над ней, сквозь проемы обвалившейся крыши, голубело далекое небо. Падал золотой утренний луч солнца. Перекликались в кустах за стеной дрозды.

Сорока-воровка, зажав в клюве какой-то блестящий предмет, нырнула было в пролом крыши, собираясь спрятать свою находку в одном из темных углов сарая, да увидела нежданных гостей. Села на торчащую жердочку и, поворачивая любопытную голову, удивленно разглядывала: что здесь происходит? Как раз в эту минуту тетка Агата, держа сморщенное красное тельце ребенка, сказала:

– Сын, слава Христу! – И, подняв его, как могла, выше, крепко шлепнула.

Крик новорожденного вспугнул сидящую на крыше сороку. Сорока встрепенулась, взмахнула крыльями и выронила из клюва блестящий предмет. Агата только хотела похвалить младенца, даже успела сказать: «Голосист…», как глаза ее остановились на предмете, упавшем на сено, к ногам Марии.

– Что вы, тетенька? – слабым голосом спросила Мария.

Агата молча положила ребенка, закутала его в тряпье и быстро стала шарить в сене. Найдя, она прошептала радостно и испуганно:

– Перстень, Марилечка… золотой…

На ее коричневой, иссеченной морщинами ладони блестел золотой перстень с большим темно-зеленым камнем.

– Богатство какое… Это ж тебе сама пречистая дева… на бедность твою… на его вот рождение.