Мама всячески утешала пани Терезу - Эдгар, мол, поправится и будет лаять на весь двор пуще прежнего и бегать к сучке русского полковника, но наша соседка ломала руки и на весь двор голосила:

- Эдгар! Эдгар! На кого ты меня, коханы мой, оставляешь?

Ветеринар осмотрел Эдгара, прописал дорогое лекарство, велел в течение недели не выпускать больного пса из дому, впредь не подпускать к свалкам и мусорным урнам, взял за визит десятку и, прежде чем откланяться, сказал:

- Сколько людей в войну угробили и еще угробят. Дай Бог, хоть собак сберечь, чтобы было кому на наши могилы приходить. Честь имею!

Пани Тереза за три баночки икры запаслась бюллетенем и целую неделю просидела со своим любимчиком дома. Когда Эдгар чуть окреп и переборол свое отвращение к пище, пани Тереза попросила мою маму (мне, семнадцатилетнему, уход за своим пуделем она не доверяла), чтобы та в ее отсутствие кормила собаку сваренной с вечера кашкой и хоть на четверть часа выводила на Лукишкскую площадь погулять.

Мама аккуратно спускалась на первый этаж, давала Эдгару прописанные паном ветеринаром лекарства, разогревала кашку и вдобавок скармливала выздоравливающему псу недоеденную субботнюю телятину.

Растроганная пани Тереза старалась во что бы то ни стало отблагодарить маму, обещала ей достать по дешевке в привокзальном буфете армянский коньяк, рижские миноги (их, пани Геня, только-только из Риги завезли, свеженькие!), клайпедского угря, дальневосточную сельдь, предлагала помыть перед праздниками полы и окна.

- Я всегда была на вашей стороне. Всегда. Даже когда все от вас отворачивались.

- На чьей стороне? - слукавила мама.

- Жидув, - выпалила Тереза. - Недаром Иисус Христос был из ваших. Только жид может за других принять на себя такие менки.

- Не каждый, не каждый, - остудила ее пыл мама. - Лучше всего, когда не надо мучиться и мучить других... Мы все должны быть на одной стороне, тогда и крови не будет, и несправедливости.