— О! Раб Божий Кирилл воин на побывку прибыл. Добро пожаловать в храм!

— Вот еще! Я только на кладбище. К отцу на могилу...

— И напрасно! Нынче день всех святых. А также и твой праздник. Двух Кириллов — Кирилла Александрийского и Кирилла Белоезерского.

— У вас, попов, каждый день праздники, — засмеялся Кирюха и поспешил на погост.

— Эх! Кирюха-горюха! — покачал головой священник и вошел в храм.

Он и так всегда прекрасно исповедовал и читал проповеди, а сегодня и вовсе был в ударе. Сам себе удивлялся, до чего хорошо. Один прихожанин исповедовался ему в том, что не чувствует любви к супруге, что она злит его и все делает не так.

— Это, конечно, грех, — отвечал ему отец Александр. — Но я скажу по секрету, сам иной раз до того свою Алевтину ненавижу, просто от самого себя деваться некуда. Но потом подумаю: ведь она — мой точильный камень, я об нее затачиваюсь. И если бы она время от времени не была такая плохая, разве я стал бы такой хороший? Господь дает нам жен подчас строптивых, дабы в нас воспитывались твердость и смирение. Дает нам жен чаще всего совсем непохожих на нас. Вот взять хотя бы меня и мою Алевтину Андреевну. Я худён, строен, подтянут. Она — округла и полновата. Взглянуть на нас со стороны, я — единица, она — ноль. Но вместе мы образуем десяточку. Без меня, без единицы, она была бы ноль. Но я и без нее, без нуля, оставался бы всего лишь единичкой.

На проповеди он говорил о смехе и унынии:

— Я замечаю, в последнее время многие стали смеяться друг над другом. Иначе говоря, зубоскалить. Один другого и так, и сяк высмеивает. Всякий чрезмерный смех кончается слезами. Даже есть такая народная примета. Смеялся ли наш Спаситель? Написана бездна католических трактатов, доказывающих, что Он не мог смеяться. Это нелепо. Ведь Он жил, как все люди, в человечьем облике, а, стало быть, должен был и смеяться, когда Ему бывало весело. Только представим себе, как он сидит на свадьбе в Канне Галилейской и не смеется, когда все вокруг веселятся и хохочут.