Софья заинтересовалась:
— И часто они беседуют при тебе на такие темы?
Олена по-детски вздернула плечиками:
— Не знаю, я не часто бываю у нее.
— Знаешь, доченька, — ласково сказала Софья, — мне тоже очень интересно было бы послушать, о чем они говорят, но меня туда никогда не зовут. Если ты еще раз услышишь о чем-нибудь подобном, расскажи мне подробно, ладно?
Олена задумалась, вздохнула и сказала:
— Хорошо, матушка. Только мне придется сказать им, что ты об этом просила.
— Зачем?
— Чтобы быть честной и перед тобой и перед ними. Иначе получится, что я просто твоя наушница.
Щеки Софьи слегка покраснели:
— Олена, кто тебе дороже — родная мать, выносившая тебя в своем лоне или какая-то волошанка Елена, которая тебе вовсе даже и не родственница, а всего лишь жена, не совсем родного брата?
— Но, матушка, лицемерие и ложь — это тяжкие грехи. Я говею сейчас, готовлюсь к причастию, и не хочу придти на исповедь с такими грехами.
— Ты хочешь сказать, что никогда никому не лжешь?
— Я старалась, матушка. Во всяком случае, сознательно — нет.
Софья вздохнула.
Наивное дитя… Не дай Бог, вырастет эдакой правдолюбицей. Какое тяжелое будущее ее ждет… Вот намучается с ней муж… А может, ничего — перерастет еще…
— Ой, матушка, смотри!
Во время этой беседы они, покинув рощу, медленно взошли по деревянным ступеням лесов на строящуюся кремлевскую стену, как делали это часто во время прогулок. Когда они поднялись на эту стену впервые, она лишь на полсажени