Шофер завел мотор и без надобности оглушительно просигналил, вызвав болезненные гримасы на лицах раненых. Расплывшийся, толстый коротышка померанец с жирным лицом и маленькими, близко сидящими глазками, он был полной противоположностью Бенцу и мог служить живым доказательством гениальной способности германской расы ставить каждого из своих индивидов на то место в огромной военной машине, которое соответствовало их способностям. С первого взгляда было ясно, что этому толстяку уготовано место только тылового шофера.

Машина выкатилась на улицу и помчалась к центру города, оставляя за собой клубы белесой известковой пыли.

Был час вечерней передышки, когда новобранцы возвращаются с учений, полковники и генералы покидают штабные канцелярии, сестры милосердия – госпитали, а почтальоны расходятся по всему городу, разнося письма с фронта, которые будут распечатывать дрожащими пальцами, читать затаив дыхание, целовать или обливать слезами, потому что в них писали о любви, измене или смерти. У дверей домов на нетесаных камнях и низеньких табуретках сидели одетые в черное старухи; они курили самокрутки и покрикивали на грязных, загорелых до черноты ребятишек, копошившихся в уличной пыли. По тротуарам прохаживались девчонки-подростки, которые за военные годы стали не по возрасту самостоятельными. Большинство из них работали на табачных складах, жили впроголодь, хотя еще не скатились на дно. На их лицах блуждала заученная полустыдливая улыбка, они неумело притворялись, будто идут по своим делам и не обращают внимания на заигрывания. Но ухажеров они не отгоняли, нередко соблазняясь солдатской пайкой хлеба. Маленькие оборвыши, озлобленные и крикливые, шли с жестянками в руках к казарме, надеясь получить остатки солдатской трапезы, и с остервенением переругивались меж собой. Их визгливые вопли резали слух.