Солнце скрывалось за горизонтом, огромное, мрачно багровое, словно утопая в крови убитых за день.

Бенц закурил сигарету и жадно затянулся.

Вечерняя прохлада освежала лицо, разгоняла усталость, будила желание развлечься. Бенц находился в состоянии полного душевного покоя, когда все чувства проявляются во всей их полноте. Наверное, поэтому он ощутил необъяснимую грусть, когда подумал о предстоящем вечере, который ничем не будет отличаться от предыдущих. Перед ним возникла знакомая картина: столик, приготовленный для игры в покер, бутылки вермута и грубоватые лица нескольких болгарских офицеров. Было что-то неистребимо печальное в этих суровых и одиноких товарищах Бенца.

Машина, переваливаясь с боку на бок, медленно пробиралась по ухабистой улице, обсаженной с обеих сторон акациями, с которых при каждом дуновении ветерка осыпались желтые листья. Багровая дымка на западе стала нежно-фиолетовой, сквозь нее прорисовывались очертания далеких гор.

Незаметно облик улиц изменился. Исчезло убожество бедняцких окраин, появились признаки иной жизни. На тротуарах попадались фигуры офицеров в белых фуражках и голубых пелеринах. Хорошо одетые молодые женщины торопились домой с заседания какого-нибудь благотворительного комитета, не желая смешиваться с толпой новобранцев и работниц. С нарочитым жеманством они семенили изящной, легкой походкой, оставляя за собой аромат венских духов. Многие из них оглядывались на Бенца и улыбались, и тогда в его памяти оживали эпизоды мимолетного флирта. Но это уже не волновало Бенца. Любовь никогда не доводила его до ослепления, он не ревновал, не презирал женщин и не испытывал даже сочувствия к покинутым. Женщины скользили по поверхности его жизни, не оставляя ни восторгов, ни печали.

Когда автомобиль подъехал к немецкому интендантству, Бенц отпустил шофера и сел за руль.