Ротмистр Петрашев и Андерсон остановились перед высокой черной калиткой из кованого железа. До этого опи прошли добрую сотню шагов вдоль такой же ограды, за которой виднелся большой, уходящий в даль сад. Луна выткала серебристую сеть на листьях самшита, ветвях деревьев и на траве вдоль дорожек. За деревьями проступал фасад двухэтажного особняка со сводчатыми окнами и верандой.

Ротмистр Петрашев толкнул калитку, и она сама закрылась за ними, издав протяжный, печальный звук, надолго врезавшийся Бенцу в память. Калитка была одной из достопримечательностей дома, с которой прежде всего знакомился всякий, кто входил в него.

Они пошли по самшитовой аллее к парадному подъезду. Андерсон распахнул дверь. При лунном свете, проникавшем сквозь окна большого холла, Бенц разглядел кактусы в больших горшках, несколько дверей и деревянную лестницу, ведущую на верхний этаж. Андерсон направился к одной из дверей. Бенц пошел за ним на слух, по звуку шагов, а ротмистр Петрашев поднялся вверх по лестнице. Они прошли сквозь несколько непроглядно темных комнат; Бенц уловил в застоявшемся воздухе запах старой мебели.

Комната Гиршфогеля, просторная и высокая, освещалась одной лишь свечой, которая бросала желтоватые отблески на меланхолическое убранство: низкую кровать, ночной столик и гардероб, потемневшие от времени, обветшалые, но еще сохранившие тяжеловесный уют былых времен. Гиршфогель лежал пластом на кровати, даже не сняв сапог. Кто-то заботливо укутал его двумя одеялами. При свете свечи лицо его выглядело еще более болезненным и желтым, чем в офицерской столовой.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Бенц.

Гиршфогель выпростал руки из-под одеяла и слабым голосом ответил, что жар спал и что он испытывает большую слабость. Он весь взмок от пота, пот стекал по лбу, волосы слиплись, придавая лицу беспомощный, изможденный вид, как у раненого, забытого на поле боя солдата.