– Я на службе в посольстве.

Он объяснил, что в его обязанности входило поддерживать связь между ставкой и посольством. В Софии он с 1914 года, военную форму надел, конечно, позже. Его пребывание в Болгарии до заключения германо-болгарского союза

– Я чувствовал себя шпионом, – признался Андерсон. – Неприятное положение: дружить с болгарскими офицерами и стараться выудить у них нужные для дела сведения.

Он усмехнулся, не разжимая губ, и посмотрел на ротмистра Петрашева, который улыбнулся ему в ответ.

– Да, – сказал ротмистр, – но и я испытывал такие же чувства по отношению к нему. Мы всегда прикидывались друг перед другом плохо осведомленными и невинно любопытными. У меня в военном министерстве была такая же мелкокалиберная должность, как у него в посольстве. В сущности, наша игра была вполне джентльменской. Как-то утром я увидел его вместе с одним из его шефов в нашем военном министерстве. Я подумал, что мне померещилось: оба были в болгарской форме. До тех пор, уверяю вас, я даже не подозревал, что они военные. Пол зашатался у меня под ногами. Через пять минут седой генерал объявил во всеуслышание, что мы вступаем в войну на стороне Германии. С того дня я уже не числился в составе министерства.

Он замолчал и закурил новую сигарету. Андерсон воспользовался паузой и равнодушно заметил:

– Ротмистр Петрашев русский воспитанник и русофил.

– Гм… да! – подтвердил ротмистр тоном, к которому совсем не шла вымученная капризно-ироническая улыбка. – Поедемте к нам, если вам угодно?

Бенц поглядел на стенные часы. Одиннадцатый час. Стриженный под машинку солдат с розой за ухом собирал со столиков последние тарелки.

Ротмистр Петрашев и Андерсон дружно встали с решительностью, показавшейся Бенцу роковой.

III

Они вышли из клуба и свернули на пустынную улицу, ведущую к нагорной части города. По обеим сторонам тянулись старые, бесформенные, мрачные дома с разбитыми воротами и просторными, заросшими травой дворами, освещенными луной. Было что-то фантастическое в их очертаниях. Казалось, дома лучились собственным светом.