Комната, куда поселили ижеславскую княгиню, была совсем невелика, зато имела свою печь с трубой и лежанкой. Молодая женщина позволила девкам раздеть себя и уложить на лежанку, всё так же молча, будто во сне.

Ратибор подвинул тяжёлую лавку к печи, сел на неё, подбрасывая в огонь щепки и мелкие поленья. Как бы там ни было, спать ему сегодня нельзя. И уж тем более нельзя допустить, чтобы погас огонь в печи. Нельзя, чтобы княгиня Лада осталась в темноте.

Молодая женщина лежала, глядя в потолок остановившимся взглядом. Ратибор содрогнулся. Он успел кое-чего повидать в жизни, и знал — люди с таким взглядом недолго задерживаются на этом свете. Нет, так нельзя! Он обещал князю, и он должен…

Нужно сказать ей. Не просто сказать — надо сказать именно то, что ей сейчас необходимо. Эх, не учён он красно говорить… Всё мечом махать только…

— Послушай меня, госпожа моя — слова выходили трудно — Послушай. Не хорони допрежь смерти. Не надо, слышь? Надежда умирает последней.

Тёмные глаза, в которых донным льдом стыла смерть, шевельнулись, ожили. Княгиня бледно улыбнулась, одним уголком рта.

— Врут то, Вышатич. Мало ли как врут.

— Да откуда знаешь?..

— Знаю, раз говорю.

— Ну тогда послушай байку мою — Ратибор постарался рассердиться — Вот четырнадцать лет тому была у нас с этими вот татарами сеча на Калке-реке. Тогда я совсем молодой был, ещё кметем [курсантом] в дружине числился. Ну, побили нас тогда крепко — и нас, и половцев, мало кто ушёл. Так вот. Был тогда в пронской дружине витязь один, Олекса. И жонка у него была, и крепко любили они друг друга. Ну и убили в той сече Олексу.