После боя, уж на третий день, почали чернецы хоронить убитых, в общие ямы сваливать. А жена Олексы прознала про сечу, и добралась до Калки — одна добралась, о-двуконь! Пришла на поле бранное, а там уж почти всех прибрали. Она и давай искать своего Олексу. Чернецы ей говорят — полно, все, кто жив ещё, давно не здесь, а тут только мёртвые остались. А она молчит знай, да ищет. И что думаешь — нашла! В общей яме, на мертвяках, ладно, сверху лежал. Без памяти был, и не дышал почитай, вот его и… Так с того дня он ещё двенадцать годов вместе прожили, я не так давно узнал, что помер он… А ты говоришь — знаю…

Княгиня слушала его, и глаза начали оживать.

— Слышала и я про того Олексу да Марью его. Владушко мой мне баял как-то — она вновь слабо улыбнулась, на этот раз обеими уголками губ — Ладно, Вышатич. Прав ты, а я дура.

— Один мой знакомый как-то сказал: "баба дура, не потому, что дура, а потому, что баба" — попытался пошутить Ратибор. Вообще-то шуточка так себе, ну да какая нашлась…

— И знакомый-то у тебя тож философ…

— А то! Ну, может, и пожиже против меня… Но с трёхсот шагов промаха не даст, точно.

…

— Слышь, Ермил, а какое число нынче-то?

— Да, кажись, шестнадцатое. Точно, шестнадцатое.

Всадники негромко перекликались, кони продвигались вперёд рысью, скрипели полозья саней. Первей привычно держался возле саней, в которых ехала ижеславская княгиня, зорко озирал берега. Клязьма тут была речонкой довольно узкой, совсем не то, что могучая Ока. Густой ельник нависал над обеими берегами, мохнатые лапы вылезали, качались под порывами ветра над самой рекой. Самое место для разбоя.

— А ну, подтянись! Середины держаться! — зычный бас боярина раскатился над заснеженной гладью реки, сонным лесом. Почуял и боярин, значит, опаску имеет.

Обоз подтянулся, сани шли теперь впритык, след в след. Разговоры стихли вовсе, бывалые витязи расчехлили луки, закинули на спину колчаны-тулы, кто-то помоложе нервно грел в ладони рукоять меча. Возчики, из простых ратников, тоже приготовили оружие.