— Это вы? Спасибо!
— Это мы! — ответил страшный старик. — Матерь божия! Да одевайся же, пан полковник! Живо, шельмы!
И он стал подавать Кмицицу одежду.
— Кони у дверей, — говорил он. — Отсюда дорога свободна. Стража стоит, и сюда, может, никого не пустили бы, а выпустить — выпустят. Мы знаем пароль. Как ты себя чувствуешь, пан полковник?
— Бок он мне припек, но не сильно. Ноги вот у меня подкашиваются.
— Хлебни горелки, пан полковник.
Кмициц с жадностью схватил манерку, которую подал ему старик, и, выпив половину, сказал:
— Озяб я. Теперь мне получше.
— В седле, пан полковник, разогреешься. Кони ждут.
— Теперь мне получше, — повторил Кмициц. — Только бок немного горит. Ну, да это пустое. Мне уж совсем хорошо!
И он сел на крав закрома.
Через минуту он и в самом деле совсем оправился и уже в полной памяти смотрел на зловещие лица троих Кемличей, освещенные желтыми язычками пылающей смолы.
Старик подошел к нему.
— Пан полковник, надо торопиться! Кони ждут!
Но в пане Анджее уже проснулся прежний Кмициц.
— Ну уж нет! — неожиданно воскликнул он. — Теперь я подожду этого изменника!
Кемличи переглянулись в изумлении, но ни один слова не пикнул, так слепо с давних пор привыкли они повиноваться своему предводителю.
Жилы вздулись у пана Анджея на лбу, глаза в темноте светились, как угли, такой горели они яростью и жаждой мщения. То, что он делал теперь, было безумием, за которое он мог поплатиться жизнью. Но вся его жизнь была цепью таких безумств. Бок жестоко болел, так что время от времени он невольно хватался за него рукой, но думал он только о Куклиновском и готов был ждать его хоть до утра.
— Послушайте, — сказал он, — что, Миллер и впрямь вызывал его?
— Нет, — ответил старик. — Я все выдумал, чтобы легче было справиться с солдатами.