— Вот и отлично. Он либо один сюда воротится, либо в компании. Коли будет с ним несколько человек, вы сразу на них ударьте! А его оставьте мне. Потом по коням! Есть у кого пистолет?
— У меня, — ответил Косьма.
— Давай! Заряжен? Порох насыпан?
— Да.
— Ладно. Коль один воротится, вы, как только он войдет, бросайтесь на него и кляп ему суньте в рот. Можете засунуть хоть его же шапку.
— Слушаюсь! — ответил старик. — Пан полковник, позволь нам теперь обыскать этих? Мы, худородные…
С этими словами он показал на трупы, лежавшие на соломе.
— Нет! Надо быть наготове. Что найдете при Куклиновском, — то ваше!
— Коль один он воротится, я ничего не боюсь. Стану за дверями, а придет кто, скажу, полковник не велел пускать.
— Ладно. Стереги!
Конский топот долетел снаружи. Кмициц, вскочил и встал у стены в тень. Косьма и Дамиан заняли места у самого входа, точно два кота, подстерегающих мышь.
— Один! — сказал старик, потирая руки.
— Один! — повторили Косьма и Дамиан.
Топот раздался совсем близко и вдруг стих, за дверью послышался голос:
— Эй, выйди который коня подержать!
Старик бросился вон.
На минуту воцарилась тишина, после чего до слуха оставшихся в риге долетел следующий разговор:
— Это ты, Кемлич? Что за черт, ты что, сбесился или одурел? Ночь. Миллер спит. Стража не хочет пускать, говорят, никакой офицер не выезжал! Что все это значит?
— Пан полковник, офицер ждет здесь, в риге. Он приехал сразу же после отъезда твоей милости… говорит, разминулся, вот и ждет.
— Что все это значит? А пленник?
— Висит.
Двери скрипнули, и Куклиновский вошел в ригу; но не успел он сделать и шагу, как две железные руки схватили его за горло и задушили крик ужаса.