Тогда вперед вышел Кмициц, посветил ему сперва помазком в глаза, а потом сказал:
— Ах, это ты, пан Куклиновский! Теперь я с тобой потолкую!
Лицо у Куклиновского посинело, жилы вздулись так, что казалось, вот-вот лопнут; вытаращенные, налившиеся кровью глаза застыли от ужаса и изумления.
— Раздеть его и на балку! — крикнул Кмициц.
Косьма и Дамиан с таким рвением бросились раздевать Куклиновского, точно вместе с одеждой хотели содрать с него кожу.
Через четверть часа он висел уже, как гусиный полоток, на балке, связанный по рукам и ногам.
Подбоченился тут Кмициц и давай куражиться.
— Ну как, пан Куклиновский, — говорил он, — кто лучше: Кмициц или Куклиновский?
Он схватил пылающий помазок и подступил ближе.
— Ведь в твой стан отсюда стрела долетит, только кликни, и тысяча твоих злодеев прискачет! Чуть подале генерал твой шведский, а ты вот висишь на той самой балке, на которой вздумал меня припекать! Знай же, каков он, Кмициц! Ты хотел с ним равняться, в компанию к нему втереться, состязаться с ним? Ты, подлый грабитель! Ты, пугало для старых баб! Ты, плюгавый выползок! Ты, пан Шельмовский из Шельмова! Ты, враль косоротый! Ты, хам! Ты, невольник! Да я бы мог приказать ножом тебя, как каплуна, прирезать, но уж лучше живьем припеку, как ты меня хотел…
С этими словами он прижал помазок к боку несчастного, но держал подольше, пока запах горелого мяса не разнесся по риге.
Куклиновский скорчился так, что закачалась веревка. В глазах его, устремленных на Кмицица, читалась адская боль и немая мольба о пощаде, из заткнутого кляпом рта вырывались жалобные стоны; но сердце Кмицица ожесточилось в войнах, и не было в нем жалости, особенно к изменникам.
Отняв наконец помазок, он на минуту прижал его к носу Куклиновского, опалил усы, ресницы, брови, затем сказал:
— Дарую тебе жизнь, чтобы ты мог еще подумать о Кмицице.