Яков облачил огромное тело в рясу и принял сан. Прихожане сначала над ним похохатывали. Потом терпели. Кому придется по нраву, если на проповедях у него пересмешки вместо благолепия и торжественности. А исповедовал он так, будто дознание вел: все расскажи — что, почему и как.
И лопнуло терпение у прихожан, когда однажды во время крестин приковылял в церковь молодой медведь в красной рубахе, сел у царских врат и стал отчаянно чесать за ухом. Медведя Яков купил у прохожего скомороха прошлым летом.
Крику и визгу было в церкви! Успел отец Яков затащить мишку в алтарь и вытолкнуть в окно. Медведь убежал, а Якова изловили. Изрядно намяли бока, искупали в луже и прогнали с миром.
Остался он при сане и без прихода. Затосковал.
— Чуешь? — спросил он Малушу. — Плесенью в доме пахнет.
И втянул воздух широкими ноздрями.
— Окстись, все двери настежь.
— А я говорю, пахнет.
— Пахнет, пахнет, — согласилась жена. — Что, в путь готовить? И куда?
— Не спеши, — отстранил ее Яков, маленькую, сутулую, безучастную.
И на мохнатом белогривом Пегашке уехал к Гостиному полю. Ветры нюхать.
За Крутым порогом на стремнине Волхова стояли в два ряда крутобокие корабли с выгнутыми носами и осевшей кормой. Скалились сверху на воду безглазые звериные пасти на длинных шеях. Все как в песне поется:
На берегу — костры, толчея, разноязыкое веселье и разговоры руками и пальцами.
Яков расправил могучие плечи и запрокинул голову.
Недвижен и чист воздух. Прозрачны зеленоватые струи Волхова, и небо вдали цвета прозрачной зелени.
Яков идет по сырому песку от ладьи к ладье, втягивает воздух широкими ноздрями, сладко морщится или с наслаждением чмокает, прикрыв глаза.