Но у Кучума не возникло к нему ни жалости, ни злости. Как к дереву, которое необходимо срубить для костра. Его просто требовалось убить и все. Он был для него неодушевленным предметом.

Кучум подобрался, напряг тело для броска, подобрав под себя ноги, затем неожиданно крикнул, выкинув вперед руку:

— Эй! Кто там?! Гляди! — указал за спину парня. Тот в растерянности повернулся назад и тут же Кучум был на ногах и выхватил из костра ближайшую к нему головню, огрел ей своего стража по голове. Он вскричал от боли, прикрыв голову руками, выронил саблю. Этого оказалось достаточно, и Кучум подхватил ее с земли и с громким воплем рубанул парня по голове наискось, Безумные глаза уставились на Кучума, рот раскрылся в последнем крике, и, выбросив руки вперед, он сделал неверный шаг, словно ища поддержки у другого, мгновение назад лишившего его жизни.

— Мама… — прошептал парень и упал лицом вперед, так и не дотянувшись до Кучума растопыренными пальцами. Легкая дрожь сотрясла его тело, дернулись раскинутые ноги. Молодое тело не желало отпускать жизнь из себя, но смерть была сильней.

— Эх ты, воин, — невнятно проговорил хан, с презрением взирая на распростертое тело, — и таких сосунков я набрал в набег… Сидел бы дома со своей мамкой… Мама… дождется она тебя, — с неожиданной злостью закончил он и в сердцах плюнул на еще теплый труп, отвернулся от него и бросил на землю чужой клинок.

Взглянул на собственные ладони, вспотевшие и подрагивающие, как от неожиданного прикосновения к притаившейся в густой траве лягушке. Вытер их о полы халата, еще раз плюнул на землю, освобождая рот от накопившейся злости и горечи, и направился к реке.

Но уже с полпути вернулся, нашел валявшуюся на траве свою саблю, помедлив, подхватил копье, бросил взгляд на лук и колчан со стрелами, но не стал их брать с собой и так вразвалку, медленно побрел к журчащей внизу мелкой речной протоке.